Как–то раз я, будучи студентом, бродил по ярмарке вакансий для математиков–программистов и наткнулся на стенд с одинокой скучающей бабой около него. Спросив, а что вообще за компания и чего предлагаете, я узнал, что мне предлагается бросить все, уехать абы куда на нефтяные вышки и работать по графику шесть недель в поле на три недели дома. «Вот это фартануло», — подумал я и вручил ей полностью скатанное у товарища резюме. Бабе, в свою очередь, кроме как на мне, план было выполнить не на ком — какому программисту нужно это поле — и она назначила мне собеседование на следующий же день. С тех пор я тяну геофизическую лямку где–то в районе ХМАО, ЯНАО, а порой и даже республики Коми.

Надо признать, у меня было настолько примитивное знание о процессе, что я всерьез полагал, что я буду прилетать в чистое поле, где виднеется дырка в земле типа канализационного люка, буду с ней что–то делать на манер ослика Иа и улетать обратно. И я думал, что буду много летать по разным странам на самолете. И шесть через три, то есть можно квартиру не снимать, а три недели либо путешествовать, либо у родителей гостить. Реальность, конечно, камня на камня не оставила от моих ожиданий: в «чистом поле» развернута буровая с бригадой, «дырка» находится под постоянным наблюдением, моя область деятельности ограничена Сибирью, а первый выходной я получил только спустя шесть месяцев вахты. Однако, работа оказалась вполне подъемной для человека, кто доломит отличал (и до сих пор отличает) от песчаника только по количеству букв, а пласт путал с пенопластом, так что моя неосведомленность всех устраивала. В трудовой книжке моя должность, скорее всего, называется «начальник промыслово–геофизической партии». Промыслом я привык называть какую–то охото–рыболовная деятельность, геофизиком я не являюсь и геофизического образования не имею, начальник я скорее де–юре, чем де–факто, поэтому только слово «партия» выглядит вполне легитимно (в зарубежной терминологии я именуюсь полевым инженером, и это куда ближе к истине). Партия состоит из меня и примерно трех мужиков, которые в этом поле собаку съели и провели лет по десять, и задача которых заключается в довезти технику до скважины, собрать приборы, порулить лебедкой и прочее похожее. Я же в это время общаюсь с местными главными по скважине, подписываю бумажки, проверяю работоспособность приборов и собственно веду процесс записи информации в процессе спуско–подъемных операций. Ну и плюс несу за все ответственность, да. Начальник, как–никак.

ГИС — геофизические исследования скважин — штука, позволяющая узнать, что же мы все–таки пробурили, в некотором роде глаза нефтянки.

С панталыку, понятно, никто бурить не будет, сначала проводится какая–то приблизительная разведка, типа авиагеофизики, потом чуваки бродят по локации с условными компасами и динамометрами, замеряя магнитный и гравитационный вектора, и по этой информации уже что–то начинает предприниматься. Например, приезжают сейсмики, взрывают что–то на поверхности и получают по эху какую–то картинку с глубинами, мощностями и вот этим всем; на этом этапе можно попробовать оценить, стоит ли забуриваться. Если стоит, то в путь выдвигается разведочное бурение: никакой инфраструктуры, никаких дорог, заброс идет по зимникам и вертолетами, и общая атмосфера дикости и бородатости. Бурят чуваки вертикально вниз, так и интерпретаторам потом проще, и самим бурилам, это уже на добыче начинается горизонтальное бурение и прочие выкрутасы. И вот уже в пробуренную разведочную скважину я спускаю свои приборы на кабеле, все–таки играя в того ослика, снимаю показания и выдаю заказчику лог — график зависимости того, что показали приборы, от глубины скважины, информацию в чистом виде. Она пройдет через пару интерпретаторских ручонок, на основе нее будет вычислена какая–нибудь мощность пласта, по нему оценится общая масса нефтесодержащих продуктов на месторождении, какой–нибудь экономист с умным видом умножит ее на среднюю стоимость килограмма нефтесодержащего продукта и в итоге в отчет на стол самому главному чуваку ляжет какая–нибудь бумажка типа «разработаем мы его за олимпиард рублей, а нефти продадим на два». Благодаря свойству информации попадать на столы больших чуваков и вообще некисло влиять на решения, от геофизиков ждут все более и более точных логов, компании соревнуются между собой в выпуске все более и более крутых приборов и в целом геофизика считается одной из самых высокотехнологичных областей нефтянки. Как следствие, стоимость спускаемой за раз связки может составлять миллион или два долларов, потому что «ну вы же понимаете, новейшая технология, только вчера выпустили, зато покажет и то, и то, и то, и разве что канкан не станцует». Бурилы, впрочем, смотрят на наши цифры скептически, так как суточная аренда одной морской буровой может эти два миллиона и составлять.

Типичная работа — работой называется поездка на одну скважину — начинается с того, что тебе на почту падает письмо от начальника со словом «Заявка» в заголовке. Как правило, есть великий соблазн не трогать бяку, а уйти на обед, если дело к обеду, или домой, если дело к вечеру, потому что если ты его откроешь, то тут же станет не до обеда и не до сна. Однако здравый смысл обычно побеждает, ты его открываешь, и выясняешь, что тебе через полтора дня выезжать, команды нет, приборов нет, техники нет, пропусков нет, и вообще, чувак, мое дело заявку дать, а ты уж там сам как–нибудь. Следующие полтора дня проходят во славу Сотоне, с кучей проблем, неработающих приборов, незаполненных бумажек, неполученных пропусков, ты спишь часов шесть и ешь раза полтора, и расслабляешься только спустя полчаса после выезда. Да, к профессии, разумеется, приложен ненормированный рабочий день, и бывает, что ты засиживаешься на работе до восьми утра и отрабатываешь еще весь день. Есть в этом и редкие плюсы: иногда можно в три ночи в субботу звонить какому–нибудь начальнику заказчика и ехидно информировать, что, мол, собираюсь изменить план работы, требуется оповещать вас, разрешаете ли? А то простаивать будем, сами понимаете. И слушать трубочку, ухмыляясь в полный рот.С планами отдельная беда. Традиционно в России во главу угла ставится План Работ. Это тебе не что–то с чем–то, это Документ, который должен описывать всю предстоящую процедуру, разграничивать ответственности и отходить от которого нельзя просто так. При всей его Важности и Влиятельности план сам по себе никому не нужен до момента, когда что–то начинает идти не так, и вот тогда обе три стороны откапывают этот план и молятся, чтобы не они были крайними. Процесс перевода стрелок и прикрытия афедронов развит до неподобающих высот, виноватого хрен когда найдешь.Совсем не так делается в просвещенных западных странах. Там справедливо считается, что ты, чувак, приехал мне тут работу делать, ты и делай, мы же у сантехника не будем план просить, и у тебя не станем. Но вот о рисках в процессе твоей работы, будь добр, всех предупреди, риски в список впиши, и каждый день на утренней летучке проверяй, что все все знают и помнят. Нередки ситуации, когда из–за куска открытого льда возле буровой останавливается вся работа (опасно! можно поскользнуться и набить шишку) и ожидается прибытие песка/опилок. В общем–то, оно и правильно, но порой уж слишком правильно.

Еще одним забавным аспектом является контингент. В партии, как мы помним, помимо меня существует штуки три оператора, которые могут водить грузовики, таскать и обслуживать приборы и сидеть за лебедкой. Мужики, как правило, без высшего образования, имеют порой сибирский нрав и физически достаточно складны. Сложно быть начальником у шкафа, который тебе годится в отцы и в поле провел всю сознательную жизнь, когда ты тут два месяца как, но опыт занятный. Более того, на скважине вообще все примерно такие, от электрика до мастера и супервайзера, я сомневаюсь, что у кого–то было время сидеть за партой и постигать философию древнего рима. И в итоге это очень влияет на общение: у меня неосознанно меняются как темы, так и стиль, и каждый раз я боюсь, что это уже навсегда, что отныне думать мне матом, но пока по приезду домой я обнаруживаю, что нет, вроде способен еще слова подбирать с грехом пополам. Перекинуться интересным безматерным словом бывает, удается, с инженерами на базе, но ты на ней находишься дня четыре в месяц, если активность высокая, и оно не особо спасает. Разговоры же с операторами интересны, но в другом плане, потому что это вообще новый мир — принципиально отличные люди, которые никогда не займут мое место, и место которых никогда не займу я. Их существование вообще некисло ломает менталитет человека, прожившего в дс всю жизнь и никогда не общавшихся с людьми без высшего, уж очень неожиданно они звучат. Особенно опасно без интернета; например, в дороге часов восемь с тобой могут говорить за политику. Хотя даже с интернетом ты можешь сидеть на буровой и вполуха слушать про то, какой Путин мужик. Ну, если не про политику, конечно.Хотя надо понимать, что инженеры в плане общения тоже не панацея. Последнее время я люблю при разговорах об операторах и их культурном уровне вставить историю, как один из операторов спросил, нет ли у меня случайно чего–нибудь из фильмов Линча, и добавить, что совсем не ожидал от операторов любви к нему. У инженеров так лица тянутся–тянутся, и тема переводится в какую–нибудь новую плоскость. Что характерно, про Линча меня действительно спрашивали, но там оператор новенький был, культурный, да и вообще москвич.

По городам разброс внушительный. Я, когда впервые приехал, был третьим москвичом, Питер был представлен одним инженером, все остальное это со всех концов России. Плюс у компании есть какая–то квота на иностранцев, а так как по–английски в России никто не шпарит, приходится дергать русскоговорящих. Так у нас появляются зарубежные коллеги из Азербайджана, Узбекистана и Туркменистана с зарплатой иностранных специалистов. Отдельно забавляет, что средние зарплаты по их странам ниже, чем в России, а получают они больше местных, так как иностранные.

One Response to ГИС — геофизические исследования скважин

  1. Аноним:

    Как–то посчастливилось съездить по зимнику в Якутии на добывающий участок в Урале с кунгом. Почти двое суток в кунге вот с такими, как ты их мило называешь, «операторами». Моя жизнь больше не будет прежней. Это было 12 человек суровых мужиков со всех краев нашей Родины, но как правило из краев на Востоке — Мурманск, Уренгой, Магадан и тд. Судя по их рожам и жаргону, они там все были бывшие сидельцы и их редкие разговоры не оставляли камня на камне на том, как я считал должны общаться взрослые люди. Ценности у них, примерно, как у пацанов в 12–13 лет, при этом все это обсуждается на русском матерном. При этом в кунге духотища, стоит запах вонючих немытых мужиков, если начинает курить один, то тут же закуривает еще 2–3 человека. При этом дороги никакой — зимник, машина прыгает, ты постоянно бьешься всеми частями тела о лавочки, печку, дрова и тд. Чтобы мы там все не замерзли нахуй (за бортом температура –43) в кунге горит печка, которую подкармливают дровишками, но которая тоже сжирает столь ценный кислород. При этом в кунце стоит магнитофон, который играет одну и ту же кассету на автореверсе с песнями, которые в памяти оседают фразочками типа «любовь приходит и уходит, а выпить хочется всегда», «если ты пьешь водку без пива — либо ты дурак либо идиот», «нас рано, нас рано, мама разбудила! с раками, с раками, супа наварила». И вот почти двое суток такой ебаты оставили в моей душе неизгладимый отпечаток, в какой–то период я просто потерял ощущение времени и мне казалось, что я всегда так жил и этот ад длится уже бесконечно и не закончится никогда. Спать не получается, бодрствовать тоже не хочется, закрываешь глаза и говоришь себе, что ты больше никогда низачто ни на какую подобную авантюру не подпишешься…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.